Дорогие друзья, прошёл ровно месяц с тех пор, как мы вновь открыли для вас двери нашего города. Мы поздравляем всех вас с этой небольшой, но очень значимой для форума датой — оставайтесь с нами, а мы уж постараемся сделать так, чтобы вам было не скучно в Эшбёрне. По случаю нашего маленького юбилея мы запускаем первый игровой челлендж и первый сюжетный ивент — следите за новостями!
Elvin MayerJason WolfBillie Madison
сюжетные историисписок персонажей и внешностейбиржа трудашаблон анкетыэшбернский вестник
Добро пожаловать в Эшбёрн — крошечный городок, расположившийся в штате Мэн, близ границы с Канадой. На дворе лето 1992 года и именно здесь, в окрестностях Мусхед-Лейк, последние 180 лет разыгрывалось молчаливое столкновение двух противоборствующих сил — индейского божества, хозяина здешних мест, и пришлого греховного порождения нового мира. Готовы стать частью этого конфликта? Или предпочтёте наблюдать со стороны? Выбор за вами, но Эшбёрн уже запомнил вас, и теперь вам едва ли удастся выбраться...
Детективная мистика по мотивам Стивена Кинга. 18+
Monsters are real, and ghosts are real too
They live inside of us and sometimes they win

Новости города

7 июля 1992 года, около полудня, на эшбёрнском школьном стадионе во время товарищеского футбольного матча между эшбёрнскими «Тиграми» и касл-рокскими «Маури» прогремел взрыв — кто-то заложил взрывчатку под трибунами стадиона. Установленное число погибших — 25 человек, в том числе 20 детей, 64 человека получили ранения разной степени тяжести. Двое учеников, — Джереми Хартманн и Бет Грабер, — числятся пропавшими, их тела пока не были обнаружены. На сегодняшний день полиции пока не удалось установить виновных. На протяжении месяца к месту трагедии горожане продолжают приносить цветы и игрушки в память о погибших учениках, до августа приостановлена работа городской ярмарки.

Горячие новости

Эшбёрнский вестник Запись в квест Проклятие черной кошки Июньский челлендж

Активисты недели


Лучший пост

Голос журналистки на мгновение вывел Джейсона из тягостного морока старых воспоминаний. Яичницу ещё можно было спасти, и мужчина, действуя больше на автомате, разложил содержимое сковородки по широким тарелкам. Аромат поджаренного бекона и свеже сваренного кофе раздражал обоняние, хотелось есть, но все до единой мысли Джейсона были сейчас далеко в прошлом. Читать дальше...

Best of the best

Ashburn

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ashburn » Настоящее » Н-недоверие


Н-недоверие

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

[25.12.92] Н-недоверие.

https://c.radikal.ru/c02/2004/17/f049551c452c.jpg https://b.radikal.ru/b36/2004/a6/8cd1216e0411.jpg
What if this does not belong to you?

Преамбула:
Эйбель // Маркус
Как можно прожить почти 200 лет, при этом ни разу не увидев своего так называемого "вражину"? Это ж не дело. И именно по этой причине Маркус наведался в святая святых Паука. Конкретного итога встречи он, как и всегда не планировал, а потому просто ни в чем себе не отказывал.
Резюме:
...

+7

2

Пастор очень любил Рождество. Даже сильнее, чем Пасху. В период Адвента прихожане тянулись нескончаемым потоком в тщетной попытке избавиться от грешков разной степени мерзотности, а святой отец был только рад выслушать их исповедь.
Паук оставался доволен. Он был сыт, полон сил, а его человеческая оболочка так и лучилась желанием пролить божью благодать на всех и каждого, а потому отец Эйбел активно занимался подготовкой к празднику, заражая энтузиазмом не только прихожан, но и мирян с певчими.
И сейчас, оглядев помещение, увешанное гирляндами, венками и огромную ель за алтарем, от вида которой у молодой прихожанки случился приступ эпилепсии прямо посреди мессы, пастор понял, что слегка перестарался.
Однако и его можно было понять: в далеком прошлом церковные праздники заканчивались тайными оргиями, на которых столы ломились от яств, вино лилось рекой, играла музыка, а прекрасные «ведьмы» и еретики замаливали свои грехи на бархатных покрывалах. Но двадцатый век внес свои коррективы не только в светскую жизнь, но и церковную, лишив святого отца почти всех радостей выбранной профессии. Поэтому атмосферу праздника пришлось создавать в соответствии с эпохой, за счет стеклянных шаров, мигающих лампочек и рождественского вертепа, установленного в дальнем углу зала. Скульптуры для него были сделаны учениками местной школы и при взгляде на получившуюся композицию не по себе становилось даже Пауку, а уж он повидал за свою жизнь многое. Бледная до синевы кожа младенца и его безжизненные белесые глаза тускло отражали свет гирлянд, а выражение лица деревянного Иосифа более подходило серийному убийце, чем мужу Богородицы. На саму Деву пастор старался просто лишний раз не смотреть, в то время как менее стрессоустойчивые прихожане тут же осеняли себя крестным знаменем, едва завидев представленную сцену.
В целом, вечер обещал пройти тихо и спокойно: Эйбел совершил три мессы и с чувством выполненного долга опустил руки на амвон, наблюдая за потянувшимися к выходу верующими. Последним церковь покинул казначей, явно довольный сегодняшней выручкой и многочисленными пожертвованиями. Те, кто не успели на исповедь, рассчитывали очистить свою душу за счет небольших вложений на благо храма и парой – тройкой зажжённых свечек. Что же, не Пауку их судить, а храму всегда понадобится лишний доллар.
Оставшись в одиночестве, пастор с наслаждением потянулся и сбросил на кафедру бело - фиолетовое одеяние, которое с чего-то должно было символизировать покаяние. Оставшись в более привычной черной сутане, Паук щелкнул пальцами, разом погасив все гирлянды. В сумраке, который рассеивали лишь зажжённые на алтаре свечи, окутанный запахом хвои и греха, Эйбел расслабился и почувствовал острое желание закурить. Он потянулся было к спрятанной во внутреннем кармане пачке сигарет, но умиротворяющую тишину внезапно нарушил скрип дверей. Пастор тут же сложил руки в молитвенном жесте, медленно обернулся и обратил к незваному гостю свой самый умиротворенный взгляд.
От молодого мужчины, перешагнувшего порог храма, несло морозом, лесом, разнузданностью и… Зверем. Паук остался стоять на месте, решив держать хорошую мину до последнего. И неважно, к чему приведет начатая игра. Он дождался, пока звериный прихвостень подойдет ближе и смиренно поинтересовался:
- Что привело тебя в эту скромную обитель, сын мой?

+7

3

Во все времена места массового поклонения были особенными. Будь то просто нагромождение громадных булыжников с грубым каменным алтарем, хлипкая деревянная изба со щелями меж покореженных бревен или массивный храм со всевозможными благами современного мира, все они смердели одним и тем же. Безумная смесь смерти, людских эмоций и запахов, которые те приносили с собой, наводняла собой каждый миллиметр подобных мест настолько плотно, что воздух в них был осязаем. Это замечали даже простые люди, что невольно начинали дышать усерднее, с трудом справляясь со своими эмоциями в этих так называемых святынях, так что уж говорить об оборотне, чьё восприятие и обоняние было острее, чем у всех существ вместе взятых. Марку не нравились церкви. Извечное скопище разношерстных кретинов, которые приносили сюда свои проблемы и страхи, расшатывало его и без того неуравновешенную психику. Остатки его самообладания, словно ветхая шхуна, протяжно стонали под натиском штормовых волн из чуждых ему эмоций, заставляя кидаться из крайности в крайность, но внешне он все еще оставался спокоен. Уже третий час, сидя на заснеженном каменном парапете, справа от массивных дверей божьего храма, он цепко впивался пронзительным взглядом в каждого из прихожан. Не изменяя себе, будучи облачен в тона вечного траура, он молчаливо курил, пропуская через легкие тщедушные душонки табачной листвы, порой выпуская их в предзакатное небо в виде идеально ровных окружностей. Ожидание уже порядком наскучило, но уходить или навещать цель своего визита в окружении простых смертных он явно не собирался. И лишь когда последняя из прихожан - молодая, сутулая девушка в цветастом платке, покинула храм, Маркус поднялся с промороженного бетона. Удерживая тлеющий сигаретный фильтр меж губ, он отряхнул с себя невесомый налет рыхлых снежинок, которые усердно извергало из себя тяжелое влажное небо и, сплюнув окурок, наконец-то вошел в святая святых Эшберна.
Внутри было довольно темно, но зрение хищника и не нуждалось в изобилие освещения, потому сразу отметив расположение своей цели, припозднившийся гость медленно направился в его сторону. Бесшумно ступая по узкой ковровой дорожке меж рядами скамей, он с наигранным интересом бегал глазами по внутренней остановке. Лак на старой древесине продолговатых скамей был местами затерт задницами многочисленных прихожан, а отпечатки их потных ладоней невидимой кислотой въелись в иссохшие спинки. Сквозь большие витражные окна, угасающий дневной свет все еще упрямо пробивался в густой мрак нутра этой церковной коробки. Преображаясь сквозь пыльную преграду цветных осколков, его, теперь уже блекло-цветастые отголоски падал точно на скорбный лик распятого на стене Христа, чем придавали тому особенный шарм. Многочисленные тонкие свечи потрескивали, с жадностью пожирая ароматы смолы и масел, которые неприятно забивали чуткое обоняние оборотня, но даже несмотря на этот незначительный минус, он вполне мог бы назвать это место красивым. Мог бы, если бы не потухшие, но все еще горячие гирлянды, украшенная шарами и прочей ересью елка, и откровенно уродские фигуры псевдосвятых. Вся эта ненужная шелуха, предназначенная скорее для детского утренника, нежели церкви в которой правит бал "вселенское зло", никак не вязалась в сознании Маркуса с образом грозного пожирателя скверны. И взглянув на стоящего впереди Паука, он оскалился в игривой улыбке, на очередном шаге с легкостью запрыгивая на спинку одной из скамей.
- Честно говоря, я немного разочарован. Я ожидал увидеть здесь самое настоящее логово пресловутого сатаны, во главе с грозным угрюмым парнем. Косая сажень в плечах, ледяной, расчетливый взгляд... - Игнорируя поступивший вопрос, со скрипом ступая по спинкам скамей, и при этом даже не думая утратить баланс, Мур немного задержался в метре от преподобного. С интересом осматривая того с головы до пят, спустя минуту, он все же шагнул на последнюю из лакированных спиной и, опустившись на корточки, склонил голову вбок.
- Да, черный этому телу определенно идет, как и белая колоратка, но в моем представлении, ты был куда более брутальным, чем то, что я вижу. Но с другой стороны, так куда удобней облапошивать местных придурков, я прав? Они ведь наверняка скопом ведутся на щенячье выражение глаз на смазливой физиономии. - Пристально всматриваясь в зрачки напротив со столь близкого расстояния, попутно отмечая в них возрастающий танец повсеместных свечей, Марк сморгнул улыбку со своего лица. Злить членистоногого в его же логове, было как минимум неосмотрительно, и не дожидаясь ответа, молодой человек спрыгнул со спинки скамьи, направляясь в сторону кабинок для исповеди. Отпущения своих бесчисленных грехов он, конечно же, не планировал, но предстоящая игра обещала быть весьма занимательной, потому развернувшись у самых дверей, он вновь улыбнулся священнослужителю.
- Отче, вы же не откажите мне в отпущении? Я чувствую непреодолимое желание покаяться во всем, в том числе в том, что только что вам нагрубил. Прошу вас... - Описав ладонью пригласительный жест, Мур отступил на шаг, первым скрываясь за глухой дверью одной из кабин.

+6

4

Не меняясь в лице, пастор прошел следом за дерзкой шавкой и занял место в соседней кабине. Он опустился на стул, закинул ногу на ногу и все же достал спрятанную в сутане пачку сигарет. Рассеянно покрутил ее в пальцах, а затем положил на широкую отполированную раму. Кто знает, быть может после откровений волка и впрямь потребуется сигарета – другая.
Эйбел устроился поудобнее на старом, но обитом мягкой тканью стуле, в то время как пришедшему на исповедь приходилось довольствоваться небольшой деревянной табуреткой. Впрочем, если процесс покаяния введет грешника в состояние фанатичной эйфории, у пола, под решеткой, находилась узкая деревянная приступка, на которую можно было преклонить колени, и продолжить каяться в совершенных грехах, медленно, но верно доводя себя до состояния религиозного экстаза.
Пастор внимательнее вгляделся в лицо напротив и, пользуясь тем, что сам был скрыт в сумраке исповедальни, позволил себе усмешку. Интересно, много ли нужно сил, чтобы поставить на колени верного слугу Зверя? Насколько он отличается от смертной паствы? И, самое главное, что забыл в церкви, которую столько лет обходил стороной?
Сам Паук старался соблюдать негласные границы и в обширный лес, окруживший город, не совался. Хватило одного раза, когда Ловец Скверны понял, что на территории Зверя стремительно теряет силы, а занятое в то время тело начало покрываться трупными пятнами. Тогда он едва успел вернуться обратно в церковь и следующие несколько дней уйма сил уходила лишь на то, чтобы удержать подгнивающее мясо на дряхлых костях. Паук поморщился от воспоминаний. Это был хороший урок, и он его усвоил. Дважды повторять не требовалось. Неизвестно, как бы почувствовал себя Зверь, если бы лично заявился в храм, но вот его ручной волчонок явно ощущал себя неплохо.
За тонкой деревянной решеткой на пастора смотрели примерные католики, для которых посетить исповедальню все равно, что сходить в ближайший супермаркет за продуктами – лишь еще один пункт в круговороте повседневной рутины, напротив которого нужно поставить галочку; испуганные дети, которых в церковь затащили излишне верующие родители; неверные мужья и жены, воры, насильники, извращенцы всех мастей и даже убийцы. У каждого их них была своя история и своя правда, но вот итог – общий. Кающиеся грешники неизменно становились пищей для Паука, и чем сильнее было преступление, тем более лакомым кусочком они выглядели в его глазах. Однако, оборотни и иже с ними прежде обходили храм стороной, и, признаться, Паук был заинтригован своим рождественским гостем. Кажется, тот пытался поддеть пастора, когда высказывал мнение о его человеческой форме, но отец Суорси воспринял слова волка как комплимент: слишком много времени было потрачено на то, чтобы создать оболочку, не превышающую своими размерами телосложение среднестатистического мужчины. Разве что, ростом он вышел немногим выше обычного, но женщинам это даже нравилось. Что же касалось «смазливой физиономии», Паук просто собрал воедино те черты, что в прошлом привлекали его самого. И, видимо, не прогадал и здесь.   
Эйбел слегка склонил голову набок, продолжая смотреть на оборотня, позволяя его запаху, чувствам и эмоциям заполнить пространство между ними. Паук дышал глубоко и равномерно, оценивая, примеряясь и даже любуясь. Он уже и не помнил, когда в последний раз доводилось ощущать столь яркое, почти не скрытое ширмой нормальности, безумие. Волк был высоким, казался преступно молодым, и, едва ли ему стоило попрекать других в красоте – он и сам казался довольно приятен внешне. Пока не раскрывал свою пасть. Насмотревшись вдоволь, пастор слегка подался вперед и прервал затянувшееся молчание:
- Ты станешь моим первым. Оборотнем, пришедшим на исповедь. О чем же ты хочешь поведать, сын мой?

+5

5

Чужой страх действует на хищников поистине уникально. Он порабощает всё их сознание, сковывает и окружает, накрывая, словно гигантская раковина. От этого воздух вокруг становится соленым как слезы. Терпкий и пряный, он щекочет их небо, заставляя адреналин проноситься по венам, шумом волн отдаваясь в ушах. И хищников это заводит. Им хочется оправдать эту чужую боязнь, впоследствии добивая того, кто испугом заведомо обрек себя. И здесь, в тесной кабинке, концентрация страхов была столь велика и разнообразна, что оборотню быстро стало не по себе. На протяжении многих лет, сотни человек посещали эту душную древесную коробчонку, оставляя здесь частицу себя, и сделав глубокий вздох, Маркус на какое-то время притих. Физически ощущая на себе взгляд пастора, очертания которого едва угадывались за мельчайшими дырами сетки, он напряженно присел на небольшой табурет, и лишь спустя примерно минуту, вновь подал голос. 
- Скромность вам не к лицу, пастор. Учитывая ваш возраст, первым я уж точно не стану, но двойственная пауза в сказанном мне понравилась. - Его некогда уверенный и дерзкий голос, на сей раз прозвучал крайне растерянно, но уголки губ все равно приподнялись в хищной улыбке, которая никак не сочеталась с потухшим взглядом. Стараясь обуздать самого себя, дабы не выдать пограничного состояния и не сорваться, после сказанного он снова умолк, замирая в одном положении. Каждое волокно в его мышцах дрожало, будучи натянуто до состояния струн, а размеренное дыхание собеседника играло на них причудливую мелодию, звуки которой оглушительным эхом разносилось по глухой "раковине". Еще немного. Совсем чуть-чуть и "струны" не выдержат, лопаясь и, конечно же, раня нерадивого исполнителя, но сомкнув веки, Мур вдруг задышал в такт тому.
- Словно на алтарь, люди несли, и по сей день несут сюда свои страхи, отчаяние, надежду и веру. Они оставляют эти дары у ваших ног, пастор. Вам нравится этот купаж? Нравится чувствовать солоноватую горечь на самом корне языка, когда вы делаете вдох полной грудью? Наверняка вы смакуете это, и пока очередной идиот сидит на моем месте, вы молча приоткрываете рот, кончиком языка проходясь по верхней губе. Для этого жеста вы совсем чуть-чуть разделяете губы, вдыхая меж ними чужой страх и отчаяние, ибо так он чувствуется острее. Вы плавно смыкаете веки, и медленно, но глубоко дышите через рот, чем заживо пожираете каждого из глупцов, что пришел к вам на исповедь. - Марк говорил тихо и вкрадчиво, невольно облачная каждое слово в нестабильную мягкость. Атмосфера в кабинке все еще в прямом смысле сводила его с ума, заставляя гормоны в панике метаться из крайности в крайность. Запертое темное пространство подавляло, отчего хотелось покинуть его. Нет, хотелось выскочить пулей, снося хлипкую дверь на пути, но отголоски чужих страхов напротив побуждали остаться. Ему хотелось прочувствовать их каждой порой на коже. Изваляться в них, как собака в останках предшественника. И открывая глаза, он, наконец, повернул голову к зарешеченному сеткой окну, что разделяла кабинки. Да, именно в этой точке люди шепчут свои грехи этому хитрожопому долгожителю в кожаной оболочке. Здесь они окончательно теряют все, и становятся его пешкам. Здесь они медленно заживо умирают.
- Хотите услышать о моих грехах, пастор? Вы их и так знаете наперед, но мне слишком хочется пообщаться с вами вполголоса. Хочу дать вам прочувствовать иной вкус, ведь во мне нет ни страха, ни отчаяния, ни веры с надеждой. А в конце, вы скажете мне, что ощутили. - Его речь сейчас контрастно ласкала слух, словно кошка, что прогибает пушистую спину под раскрытой ладонью. И прислонившись лбом к сотам холодной сетки, Маркус, ластясь, прошелся по ней виском, а после и скулой.
- Я кладезь всех семи смертных грехов. Гнев… Я убил сотни людей ради одного лишь факта их смерти и убью еще больше. Мужчины, женщины, старики, дети. Для меня не имеет никакого значения, кто моя жертва. Здесь в Эшберне и за его пределами, я всюду оставлял за собой целые магистрали из тел, не утруждая себя сокрытием содеянного и вовсе не страшась расправы. Я убивал, и буду жестоко убивать, но чревоугодие вовсе не является главной причиной моих атак. Я избирателен, и лишь частично поедаю тела, неизменно съедая сердца. Меня подобный жест забавляет, ведь есть в нем что-то сакральное и символичное. Правда, когда вгрызаешься, дабы вырвать этот вибрирующий мешок до того, как он навеки затихнет, кровь забивает ноздри и обоняние притупляется. - Все еще прижимаясь к тонкой металлической сетке щекой, Марк добавил в голос нотки обиды, и скосил взгляд  в сторону собеседника. В таком положении он не мог его видеть, но этого и не требовалось. Все так же дыша в унисон, он, медленно подняв правую руку, сперва прижимаясь раскрытой ладонью к сетчатому окну, а после, принимаясь едва слышно постукивать по нему кончиком пальца, наравне с сердцебиением Паука.
- Знаете, отче, сначала я убивал не только из мести, но и ради наживы, ведь сучка алчность свойственна всем. Много лет я играючи присваивал себе чужие деньги и ценности, благодаря чему сегодня могу позволить себе все что угодно. Но вскоре я осознал, что мне все это не нужно. Благосостояние не приносит мне удовольствия. Мне на него наплевать, а деньги для меня не более чем бумага. И как только я это все понял, во мне пробудилась ее величество зависти. О да, я начал неистово злиться, приведя чужого счастья. Ведь я не могу себе позволить и толики из того, что радует простых смертных. Даже в банальной похоти, в которой я за 200 лет преуспел, я оставляю лишь трупы. Из-за проклятия, когда я нахожусь на пике эмоций, я теряю контроль, в результате убивая своих партнеров или партнерш. Весело, правда? Например, однажды я впился зубами в гортань партнерши. Клыки заменяли зубы, а я продолжал намертво сдавливать тонкую хрящевую трубку в ее шее, разрывая и выгрызая в итоге. У бедной девушки не было даже малейшего шанса хоть как то мне воспротивиться, а я не мог отпустить ее. Я прижимал ее руки к кровати, ломая хрупкие кости запястий меж своих пальцев, и все это время не прекращал трахать ее. Тогда я просто не мог остановить себя в чем-либо и никогда не смогу, ведь Зверь, как оказалось, не так уж отличается от тебя, Эйбел. В каждом из ваших с ним слов ложь и подвох. Вы оба насквозь прогнили, но продолжаете окунать руки в кровь, запирая всех меж молотом и чертовой наковальней. Вы оба пытаетесь казаться лучше, чем есть. - Умолкнув, Марк остановил занесенный для очередного удара палец, а после развернул голову к Пауку, прижимаясь лбом к тонкой преграде, отчего взгляд его стал исподлобья. Нагретая щекой сетка теперь не ласкала его кожу прохладой, и цепко впиваясь взглядом в глаза напротив, он игриво оскалился.
- Вы оба нагоняете на меня уныние, отче. Мне тошно смотреть на вашу вражду за бесполезную опухоль этого нелепого мира, и мне откровенно лень в ней участвовать. Но я должен. Ведь благодаря одному из вас, я жив и ныне вынужден гордиться тем, каков я стал. Я могу, как и прежде быть чертовски обаятельным и дьявольски милым, но в то же время я - самым худший кошмар для любого из ныне живущих и для себя самого. Я силен и бессмертен, я равнодушен к боли и чувствам, я свободен и... пуст. - Отстраняясь от оконца исповедальни, он не прекращал смотреть точно в глаза Пауку. Сейчас зрачки Маркуса полностью поглотили свою изумрудную окантовку и, выдержав паузу, он плавно качнул головой в сторону чужой сигаретной пачки, окутанной плотными сгустками мрака. 
- Можете закурить, преподобный. Только сначала ответьте, вы почувствовали хоть что-то, когда я покаялся вам?

+6

6

Пастор слушал волка не перебивая, застыв на месте, и лишь взгляд выдавал в нем живое существо, а не бездушное изваяние. Он относился к своей пастве с соответствующей заботой и вниманием, терпеливо выжидая момент, когда они раскроют темные стороны души, которые прячут даже от самих себя. Оборотень не был настроен на медленный эмоциональный стриптиз, предпочтя обнажиться целиком и полностью. Эйбел вновь глубоко вздохнул, поглощая столь щедрые дары… и едва не расхохотался. Ну надо же, какой маленький и хитрый сучонок. А ведь так красиво изливал душу, пастор аж заслушался. Святой отец опустил взгляд, в прямом и переносном смысле переваривая полученную информацию, а затем, слегка прищурившись, вновь посмотрел в лихорадочно блестящие темные глаза оборотня. А осознает ли он вообще, что только рассказал, и, что важнее, - о чем умолчал?
Пастор оценивал волка, взвешивал риски, прикидывал, стоит ли его визави того, что он готовился провернуть над самим собой. Определенно, стоил. Прислужник Зверя был редкой ценностью, ради которой можно и рискнуть.
Эйбел медленно смежил веки, позволяя чужому безумию проникнуть под кожу, пролезть сквозь истинную оболочку, прорваться в мозг и затопить разум. В тот же миг на него обрушился ураган из какофонии криков, шепота, злобы, недоверия, страха, отчаяния, боли и предательства, в то время как сам Паук оказался заключенным в некое «око бури», удерживающее его от полного погружения в сознание оборотня. Однако, Ловец появился здесь не для того, чтобы наслаждаться чужими страданиями. Коротко выдохнув, он сделал шаг вперед.
Пастор распахнул глаза, потемневшие, как у оборотня, слегка выгнулся, наклоняясь вперед и положил руку на решетку, отзеркалив жест волка. Эйбел, точно как описывал оборотень ранее, провел языком по верхней губе, и, наконец, заговорил:
- Будь мы обычными священником и прихожанином, я бы ответил, что не в силах понять тебя, посоветовал обратиться к Богу, покаяться в совершенных преступлениях и сдаться властям. Начал бы лгать, что истинное покаяние обеспечит тебе место на небесах, где ты будешь сидеть на облаке, болтать ногами и обниматься со своими жертвами, словно бы между вами не произошло ничего ужасного. Но ведь нам обоим плевать на то, что будет потом, важно лишь, чтобы стало хорошо здесь и сейчас, так ведь?
Сердцебиение волка усилилось, отчего на губах пастора заиграла совершенно бесстыжая улыбка. Он придвинулся ближе и продолжил: «Хотя, тебе не нужен простой и предсказуемый обыватель, протирающий штаны с старой церквушке… Что же, получай того, за кем пришел. Хочешь знать, почувствовал ли я что-то во время твоей исповеди? Да, почувствовал. Но сперва давай разберемся с тобой, сын мой. Ибо нам не достает откровенности».
Эйбел просунул кончики пальцев сквозь прутья решетки, продолжая разглядывать волка. Происходящее в голове этого сумасшедшего было слишком… слишком. Пастор запустил свободную руку в собственные волосы, взъерошив идеальную прическу, а затем, резко посерьезнев, вновь уставился на оборотня. Опустив голос до шепота, он продолжил:
«Все, что происходит с тобой, это не причина, лишь следствие. Следствие проклятия, что обрушило самозваное божество. Именно поэтому ты пошел ко мне, а не к Зверю или хрупким смертным, что согреют твою постель. Ты знаешь, что не в силах сломать меня или причинить боль и осознаешь, пусть лишь блекло и туманно, что не врага ищешь. Забавно, правда? Как там говорит ваш Бог? Что я – оплот всех грехов и пороков Эшбёрна? Что одно мое присутствие оскверняет его драгоценные, поля, леса, реки… веру? Но ты, именно ты почувствовал во всем этом неувязку, несостыковку… крохотную искру сомнения, которая разгорелась настолько, что теперь ты сидишь передо мной и жалуешься на свое существование, за которое иные отдали бы не только тело, но и душу. О, не смотри так, дитя. Ты все прекрасно понимаешь».
Паук замер, переводя дыхание. От погружения в сознание волка его самого неслабо так штормило. Если бы перед Эйбелом действительно сидел совсем молодой щенок или глупый юнец, было бы куда проще. Но, в отличие от тела, дух этого оборотня был старым, опытным и исстрадавшимся. Пропустить переполнявшую его боль через себя оказалось не так просто, но Эйбел упрямо продолжил: «Молчишь? Что же, тогда слушай дальше. Вся твоя пламенная речь была для меня словно чаша с ядовитым вином, оно приятно горчит на языке, но вот по венам разливается отрава. Все эти прегрешения, каждое из которых ты произносил своими порочными губами – это лишь обида. Следствие того, кем тебя сделали, не зная о тех страстях и желаниях, что пожирали тебя изнутри в прошлом и медленно уничтожают сейчас, подобно средневековой чуме, только вот от нее не найти лекарство. Даже безразличная ко всему смерть не принимает тебя. И ты знаешь, чья в том вина, волк. И поэтому ты здесь. Ты наконец-то понял, что во всем этом городе, истекающем пороками, словно раненое животное – кровью, лишь одно существо может почувствовать и пережить то, что пожирает тебя год за годом. А правда такова, волк: в том мирке, в котором Зверь запер тебя и выбросили ключ, в том самом, что дает только иллюзию свободы и вседозволенности, есть лишь один, кто не причинил тебе боли и страданий. Поэтому ты здесь, потому что понимаешь - я неповинен в твоих бедах. И это противоречие отворачивает тебя от Зверя и оставляет за собой лишь никчемное чувство «долга» и пустоту. Веками ты живешь без смысла и цели, существуешь лишь тем, что внушило тебе божество. Но, вражда со мной – это действительно то, чего ты хочешь, Маркус Мур? – Эйбел мягко произнес чужое имя, с неприкрытым удовольствием, словно пробуя его на вкус. «Быть может, на самом деле ты желаешь получить нечто большее?» - С этими словами Паук выскользнул из враждебного разума, в привычную иллюзию покоя и равновесия. Он откинулся на спинку стула и сложил руки на коленях, словно ничего и не было.

+5

7

Терпеливо выжидая ответа, Маркуса не двигался с места, жадно выхватывая из мрака чужие черты. В воцарившейся тишине, пространство в исповедальне стало плотным и осязаемым, словно воздух перед грозой, отчего сохранять видимое спокойствие становилось все тяжелее. Но он все равно ждал. Полными легкими зачерпывая запах своего собеседника, он нарочито медленно скользил пристальным взглядом по контуру его скул. Ниже. Огибал угол щетинистой челюсти и намеревался взглянуть на беззащитный кадык, но едва заметив бьющуюся на шее яремную змейку, заиграл желваками и замер. Размеренные спазмы крупной вены порабощали внимание, однако, как только пастор закрыл глаза, оборотень тотчас коротко вздрогнул. Он отчетливо ощутил, как что-то вторглось в его сознание. Не меняя царящего там хаоса, это самое что-то вмиг стало его частью. Нет, оно возглавило хаос. И не позволяя себе нарушить молчание, Марк задышал чаще, отчего даже слегка разомкнул губы, ошарашенно взметнув взгляд обратно к глазам собеседника, в тот самый момент, когда тот снова открыл их.
Будь он во второй ипостаси, он бы наверняка заскулил, но отнюдь не от боли. Прислушиваясь к каждому слову, он не мог отвести взгляда от бездонной черноты широких зрачков, в которых отчетливо видел, как белый волк смиренно прижимает седые уши к своей лобастой башке. Огрызаясь и скалясь, хищник опускал морду все ниже, в итоге послушно ложась в блестящей пустоте чужих глаз, и сморгнув увиденное, Маркус растеряно отвел взгляд. Впервые за долгие годы, ему стало... спокойно? Внутри него все встало на свои места, а извечная вакханалия в голове сейчас всецело внимала словам Паука. Даже не смотря в глаза напротив, он чувствовал, что внутренний хищник все еще лежит подле ног недооцененного пастора. Лежит по собственному желанию, а быть может по немому приказу, но больше не скалится. И воспользовавшись очередной паузой, Мур неуверенно подался ближе.
Паук во многом был прав, в том числе насчет жалоб. За минувшие почти двести лет своей жизни, Марк ни разу не позволял себе открыто выказывать слабость. Ведь для волков жаловаться на боль неестественно. Они понимают, что от этого боль ничуть не уменьшится. И если волк угодит в капкан, он не станет просить о помощи, зная, что иначе его быстро обнаружат другие хищники и сожрут. По этой причине он скорее отгрызет себе лапу, чем будет реветь над ловушкой, а вот люди уже бы в голос стенали, чтобы привлечь внимание сородичей к своей участи. И хотя Маркус давно не причислял себя к так называемым венцам творения, сегодня он отчего-то был непростительно человечен, выказав свою боль перед тем, перед кем явно не стоило. И Зверь, конечно, заметит все это, но пока...
Все еще пребывая в "капкане", из которого выбраться никогда не удастся, оборотень закрыл глаза, и добровольно склонил голову к решетке, что разделяла кабинки. Словно пес, что тычется мордой в руку хозяина, он невесомо потирался о чужие фаланги кончиком носа, принюхиваясь к ним и ластясь. В таком положении он остро чувствовал, как проскальзывая сквозь соты решетки, дыхание собеседника касается разгоряченной кожи его щеки, и от этого ему невыносимо хотелось снести разделяющую преграду. Впиться в нее и вырвать к чертовой матери одним резким движением, но легкое прикосновение контрастно холодных пальцев к лицу, казалось, усмиряло и контролировало каждый вздох притихшего хищника, который и не думал противиться этому. Ведь его сердце все еще сокращалось в едином темпе с сердцебиением пастора, которое теперь было рваным и быстрым.
- Нет. Не хочу. Это война не моя. Я... - Осекшись, как только рука Паука отстранилась, а сам он подался назад от решетки, Марк резко открыл глаза. Уставившись в некуда, какое-то время он был выбит из колеи, но внутреннее сумасшествие в считанные секунды снова сдавило сознание. Словно раскаленная лава, оно обжигало, испепеляя остатки эфемерного равновесия, а после застывало в мозгу, сковывая его тяжелой окаменевшей коростой.
От таких перепадов, оборотень резко поднялся на ноги, с грохотом повалив неказистую табуретку. Лишившись контроля, хищник внутри него вмиг ощетинился, изнутри застилая слух своим рыком, который был просто невыносим. Раскатистый и низкий, он отражался от деревянных стен исповедальни, пробуждая желание сдавить уши руками, но Маркус не двигался. Часто и возбужденно дыша, он метнул напряженный взгляд в сторону пастора, а после резко выскочил из кабинки.
Покинув исповедальню, находиться в которой было больше невыносимо, он в панике забегал глазами по стенам церкви. Вмешавшись в происходящее, ныне Зверь заставлял волка с удвоенной силой рваться наружу, дабы разорвать в клочья того, кто был столь неугоден. Того, кто дерзнул вмешаться и усмирить. Но то недолгое, обманчивое чувство спокойствия, которое даровал Ловец Скверны, не позволяло Марку сорваться. Это разрывало на части. Собственные желания, не выдержав возникших тисков, взвились в голове как хаотичный безматочный рой, и сомкнул дрожащие пальцы на ручке соседней кабинки, оборотень резко распахнул дверь. Решительно шагнув в тесные стены, он сходу схватил Эйбела за шею, рывком поднимая со стула, ударяя спиной и прижимая того к стене. Прибывая на грани, он не отводил от мужчины своих пылающих глаз, но ни слова не говорил. Он просто не знал, что сказать. Не знал, как ему поступить. Однако спустя минуту хватка на горле пастора постепенно ослабла. И разжав пальцы, но, не убирая руки, Маркус хмуро свел брови.
- Не надо играть со мной в эти игры. Проявил себя, а теперь хочешь, чтобы я озвучил тебе желание, которое и так очевидно? - Он все еще дышал глубоко и прерывисто, отчего на вдохе лацканы от пальто задевали сутану на груди священнослужителя. Если бы последний находился вплотную, он бы прочувствовал как под плотной тканью одежд, мышцы на груди белого волка напряженно бугрятся. И не прерывая зрительного контакта, Мур медленно распрямил пальцы на шее, но лишь для того, чтобы упереться ногтями в чужой подбородок, поддевая и приподнимая его.
- Быть может в отличие от Зверя, ты знаешь о моих страстях и желаниях. Быть может, я не имею ничего против тебя. Но меня создал не ты, а значит то, чего я хочу, не имеет значения. Я обязан Зверю. Ему я принадлежу и вынужден подчиняться, потому прямо сейчас, я с огромным трудом сдерживаю себя от вполне обоснованного приказа. И если ты можешь влиять на меня, то просто избавь меня от него, не задавая лишних вопросов.

+6

8

Паук даже не рассчитывал на подобный эффект: сознание, представляющее собой безумную мешанину из звериных инстинктов и остатков человеческого разума, пугающе быстро адаптировалось к чужому присутствию, принимало его за что-то свое, не пыталось вытолкнуть или уничтожить, а наоборот, с готовностью поглощало и затягивало. Это интриговало. Это волновало. Это хотелось узнать получше. 
Вернувшись в условно безопасное «око бури» Эйбел все еще мог чувствовать жесткую белую шерсть под своей ладонью, а то время как пальцы другой руки ощущали тепло кожи Маркуса. Занятно, что именно волк, порождение Зверя, первым пошел на контакт, поддаваясь беззвучному голосу и ласковым прикосновениям. Человек скрывался в воспоминаниях о своем прошлом, прятался во мраке огорчений и предательств, кутался в собственную боль, словно в надежное покрывало. Как ребенок, который считает, что если спрятать под одеялом ноги, руки и голову, то никакое чудовище его не достанет. Что же, раньше ему просто попадались не те монстры. Паук был достаточно упрям, целеустремлен и любопытен, чтобы постепенно, шаг за шагом, заполучить желаемое.   
Оборвавшая связь взбесила… кого? Маркуса или волка? Пастор не сопротивлялся, когда тот ураганом ворвался в помещение, предназначенное для священника. Эйбел внимательно смотрел в глаза напротив, почти не обращая внимания на руку, сжавшую его горло. В предпраздничные дни он не испытывал недостатка в пище, и переполненный энергией организм спокойно восстанавливал сам себя, блокируя неприятные ощущения. Впрочем, это тоже могло бы быть интересно. Паук понизил болевой порог до необходимого минимума, при этом усилил чувствительность нервных окончаний. Но именно в этот момент оборотень разжал пальцы. Как же не вовремя. Эйбел состроил раздосадованную гримасу, а затем волк чуть приподнял его голову, неотрывно глядя в паучьи глаза. Ловцу было непривычно смотреть на собеседника снизу вверх, это более присуще жертве, попавшей в ловушку к хищнику, но не существу, для которого расставлять опасные сети – смысл жизни. Возможно, это была еще одна причина, по которой рост его оболочки превышал средний. Однако, как оказалось, можно было постараться и лучше. Стоит запомнить этот момент на будущее, когда настанет время менять шкуру.
- Если бы дело касалось одного лишь приказа, ты бы атаковал, едва переступив порог моей церкви. Впрочем, мы оба понимаем, что это было бы равносильно самоубийству, – Эйбел накрыл пальцы на своей шее ладонью, лишь слегка сжимая их. Не демонстрируя силу, скорее успокаивая, - Не думаю, что твоему хозяину понравилось бы увидеть выпотрошенную волчью шкуру на границе его владений. Я же слишком привык к этому телу, а восстановить его после твоих клыков и когтей может быть проблематично. Но тебя так разозлил не бездумный приказ жестокого божества, верно? Предположу, что несколько минут связи с богопротивным Ловцом Скверны принесли гораздо больше удовольствия, чем любое из благ, щедро предоставленных Зверем.
Эйбел медленно отвел руку оборотня в сторону, так и не выпустив ее из своей. Неожиданно он качнулся вперед, прижавшись к волку, положил другую ладонь на плечо Маркуса и прошептал на ухо: «Тебе просто нравится моя компания».
Пастор не отступил, лишь совсем немного сдвинулся в сторону, чтобы внимательнее рассмотреть оборотня. Он оказался гораздо красивее, лишившись своей спеси и дерзости, которую продемонстрировал в первые минуты знакомства. Такой, растерянный и разозлившийся, он привлекал Эйбела сильнее. Ладонь Паука скользнула выше, накрыв бледную горячую щеку.   
- Я не могу отменить его приказ. Но могу облегчить твой выбор, - с этими словами Эйбел прикрыл глаза, прижимаясь своим лбом к чужому. Прямой физический контакт значительно облегчил погружение в сознание Маркуса, но основная сложность по-прежнему состояла в том, чтобы самому не заблудиться в этом круговороте эмоций, не позволить ему слишком сильно повлиять на собственную личность.
Паук дышал глубоко и размеренно, продолжая сжимать ладонь оборотня. На этот раз крепко, используя жар его кожи как своеобразный якорь, или даже маяк, не дающий забыть о том, что реально, а что плод больного сознания. Ловец почувствовал, как его вновь уносит волной чужого безумия и возбуждения, а затем позволил ей накрыть себя с головой.
Он не видел белого волка, но чувствовал, что тот где-то рядом. Однако, гораздо больше Паука интересовал человеческий силуэт, сотканный из тьмы. Он был достаточно далеко, то растворялся в воспоминаниях, то снова проявлялся через пелену тревог. Порой Ловец едва мог различить его в окружающем вихре, но все же человек решил показать свое присутствие. Не открывая глаз, пастор улыбнулся. Нашелся. И если… если он перестанет убегать… тогда, возможно…
Но, чтобы приблизиться к человеку, Пауку нужно больше контакта. Сделать связь сильнее.
Продолжая улыбаться, Эйбел поднял голову, посмотрев на оборотня все тем же темным и совершенно поплывшим взглядом: «Считай это рождественским подарком, Маркус…» - зарывшись пальцами в короткие пряди, он мягко притянул мужчину к себе и накрыл чужие губы своими.

+5


Вы здесь » Ashburn » Настоящее » Н-недоверие


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC