Дорогие друзья, прошёл ровно месяц с тех пор, как мы вновь открыли для вас двери нашего города. Мы поздравляем всех вас с этой небольшой, но очень значимой для форума датой — оставайтесь с нами, а мы уж постараемся сделать так, чтобы вам было не скучно в Эшбёрне. По случаю нашего маленького юбилея мы запускаем первый игровой челлендж и первый сюжетный ивент — следите за новостями!
Elvin MayerJason WolfBillie Madison
сюжетные историисписок персонажей и внешностейбиржа трудашаблон анкетыэшбернский вестник
Добро пожаловать в Эшбёрн — крошечный городок, расположившийся в штате Мэн, близ границы с Канадой. На дворе лето 1992 года и именно здесь, в окрестностях Мусхед-Лейк, последние 180 лет разыгрывалось молчаливое столкновение двух противоборствующих сил — индейского божества, хозяина здешних мест, и пришлого греховного порождения нового мира. Готовы стать частью этого конфликта? Или предпочтёте наблюдать со стороны? Выбор за вами, но Эшбёрн уже запомнил вас, и теперь вам едва ли удастся выбраться...
Детективная мистика по мотивам Стивена Кинга. 18+
Monsters are real, and ghosts are real too
They live inside of us and sometimes they win

Новости города

7 июля 1992 года, около полудня, на эшбёрнском школьном стадионе во время товарищеского футбольного матча между эшбёрнскими «Тиграми» и касл-рокскими «Маури» прогремел взрыв — кто-то заложил взрывчатку под трибунами стадиона. Установленное число погибших — 25 человек, в том числе 20 детей, 64 человека получили ранения разной степени тяжести. Двое учеников, — Джереми Хартманн и Бет Грабер, — числятся пропавшими, их тела пока не были обнаружены. На сегодняшний день полиции пока не удалось установить виновных. На протяжении месяца к месту трагедии горожане продолжают приносить цветы и игрушки в память о погибших учениках, до августа приостановлена работа городской ярмарки.

Горячие новости

Эшбёрнский вестник Запись в квест Проклятие черной кошки Июньский челлендж

Активисты недели


Лучший пост

Голос журналистки на мгновение вывел Джейсона из тягостного морока старых воспоминаний. Яичницу ещё можно было спасти, и мужчина, действуя больше на автомате, разложил содержимое сковородки по широким тарелкам. Аромат поджаренного бекона и свеже сваренного кофе раздражал обоняние, хотелось есть, но все до единой мысли Джейсона были сейчас далеко в прошлом. Читать дальше...

Best of the best

Ashburn

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Ashburn » Настоящее » У веры своя цена


У веры своя цена

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

[15.08.1992] У веры своя цена

https://i.imgur.com/5oCJt1u.gif https://i.imgur.com/2ItUWpw.gif

Преамбула:
Agatha Smith, Abel Sworthy.
Миссис Смит, снедаемая семейными проблемами, оказывается на грани нервного срыва. Отчаявшись найти помощь у компетентных специалистов, она решает искать утешения в церкви.
Агата еще не знает, что там ее поджидает нечто гораздо худшее, чем подступающее безумие. 
Резюме:

+5

2

Неловко оглядевшись по сторонам, как будто ожидая поймать на себе чей-то осуждающий взгляд, Агата остановилась у дверей здания городской церкви, ожидая окончания воскресной службы. Она стояла на крыльце, привалившись бедром к стене и убрав руки за спину, и скучающе изучала мыски своих до блеска начищенных лодочек, от которых весело бликовало полуденное августовское солнце. Чёрная юбка-карандаш чуть повыше колена, контрастно белая блузка с широкими рукавами и отложным воротничком, тонкий плащик песочного цвета - Агата понятия не имела о том, как принято одеваться в церковь, и не собиралась прикидываться. По её мнению, она выглядела бы куда комичнее и неуместнее, если бы вырядилась по примеру киношных святош, или героинь, влюбленных в священников. Последние сюжеты были особенно нежно любимы её матушкой, которая, не пропуская ни одной воскресной службы, обычно облачала себя в бесцветно серую плиссированную юбку  в пол и совершенно бесформенную рубашку, неумолимо подчеркивающие все возможные недостатки её и без того оплывшей с возрастом, потерявшей былые формы фигуры. Некогда интересная и привлекательная миссис Смит в угоду своей закостенелой религиозности разом превращалась в серую моль, лишённую всякого достоинства и чувства вкуса, и это только ещё больше отвращало Агату от матери. Нет, её никогда не тянуло к религии, и Агата Смит не видела смысла в том, чтобы как-то неловко это скрывать.
Разумеется, она частенько бывала в церкви, ведь её муж, а до того и отец были членами городского совета, и регулярные пожертвования в эшбернский приход фактически были обязательной частью этого почетного звания. Ну а не ходить в церковь, куда было вложено довольно ощутимое количество твоих собственных средств, по меньшей мере, было бы странно, так что семейные посещения служб стали со временем одной из традиций Смитов, которой Агата, как и многим другим, отдавала должное и принимала с безразличным смирением - мол, надо, так надо. Однако к ритуальной части религиозного таинства женшина оставалась совершенно холодна: причастие и исповедь нисколько не трогали её чувств, она не знала на память ни одного стиха из старого молитвослова, многие годы покрывающегося пылью на полке в её шкафу, и обычно рассеянно не успевала осенить себя крестом, когда пастор с умиротворением изрекал "amen". Она искренне не понимала, что люди находят в мрачной гулкости церковных стен и до тошноты монотонном молебном бубнении, и всегда считала религию довольно странным инструментом манипуляции, в нынешнее время уступающим, по её мнению, даже самым средненьким телешоу.
Так или иначе, с момента смерти главы семейства Смиты всё реже стали посещать службы в эшбернской церкви. Гарольд ссылался на бесчисленное множество дел на лесопилке, мама всё реже находила в себе силы покидать собственную спальню и обычно придавалась религиозным молениям прямо у себя в постели, а Зои просто тихо радовалась возможности подольше поспать в воскресенье - кому вообще нужна церковь в 14 лет? Случалось даже, что муж отправлял Агату к пастору одну: лично передать пожертвования и извиниться за супруга, который в вечной занятости своей, конечно, не забывает о Господе нашем и о скромном храме его. Это совершенно бессовестное подхалимство Гарольда даже веселило Агату, хотя после смерти отца ей всё чаще начинало казаться, что её мужу и правда есть, за что раскаяться перед богом.
Женщина прислушалась к монотонному гомону за дверью и ловко крутанулась на каблуках, привыливаясь к стене спиной. Она легонько пнула с крыльца крошечный камешек, и тот весело спрыгнул со ступеней, разом теряясь в бесчисленном множестве своих близнецов, усыпавших широкую тропинку. Агата открыла сумочку и выудила из блестящего хромированного портсигара ментоловую More. Щёлкнула зажигалка, и брюнетка закурила, с удовольствием вдыхая ароматный табачный дым. Ей совсем не хотелось находиться среди горожан, пришедших в церковь за очередной дозой сомнительных надежд на невыразимо далёкие блага общехристианского всепрощения, и всё-таки она искала встречи с пастором Суорси и даже, смешно сказать, сама питала на этот счёт нечто вроде той самой пресловутой надежды.
Агата никогда не отрицала своей эмоциональной слабости, прекрасно осознавая, что, похоже, неминуемо застряла где-то на финальных аккордах своего отрочества - годах эдак на девятнадцати. Тогда она уже собиралась замуж, но была совершенно свободна в выражении своих чувств и вполне могла позволить себе некоторые безнаказанные подростковые шалости. Будущий муж был окружён для неё ореолом избранности и отцовских надежд, и отчасти именно это заставило Агату тогда испытывать к Гарольду ту самую болезненно острую влюбленность, с бабочками в животе и прочей романтической мишурой. Тогда вообще всё было проще: не нужно было ничему соответствовать и ничего стыдиться, жизнь, хоть и была распланирована за неё отцом, казалась не рутиной, а дорогим подарком, все удивительные грани которого - ещё впереди. Когда же всё пошло к чёрту?
Агата выпустила изо рта серый комок сигаретного дыма и подпёрла стену позади себя тонким каблучком. Психотерапевт из Касл-Рока, к которому муж отправил её три года назад, решив, что маята супруги дурно отражается на цвете её кожи, сходу заявил, что речь, конечно, идёт о затянувшейся послеродовой депрессии. Агата плохо запомнила, что он говорил ей на протяжении десяти дорогущих сеансов, зато отлично помнила живописный сквер, на который выходили окна его кабинета. И как он трахал её на широком мягком кресле у окна, она тоже помнила, потому что это и впрямь было довольно неплохо. Жаль только, что сеансов было всего десять, но врачебная этика - специфичная вещь. Вообще Агате не привыкать было к тому, что жизнь её с недавних пор стала пресной и безвкусной, как диетическая овсянка, прописанная её матери из-за обострившейся желудочной язвы. Запоминать имена любовниц мужа бывало порой интереснее, чем вспоминать о собственных шалостях на стороне. Нет, она не винила мужа - он был хорошим человеком, умеющим жить со своими слабостями. Порой ей казалось, что если бы Гарольд бил её иногда, это привнесло бы в их семейную жизнь новых красок.
В общем-то, почти так и произошло год назад, когда не стало отца. Сердечный приступ - совершенно ожидаемый и логичный вердикт для мужчины семидесяти двух лет, никогда особенно не придерживающегося здорового образа жизни, но впечатлительная дочь и здесь усмотрела возможность подвоха. Она давно замечала, что Гарольду уже не терпится, наконец, остаться единственным мистером Смитом на эшбернской лесопилке, знала о ряде финансовых махинаций мужа, наверняка ускользнувших от буквально влюблённого в него отца, и была уверена в том, что у Гарольда мог быть мотив. Много ли нужно, чтобы довести старика до инфаркта? В мыслях об этом Агата буквально затрепетала всем своим существом, чувствуя, как несмотря на горечь потери, - всё-таки она была привязана к отцу со всей нежностью любимого им ребёнка, - её жизнь обретает вновь яркие краски. Кажется, она даже испытала к мужу нечто, вроде той самой юношеской влюбленности, осознав, что он способен на дерзкий поступок, но тут её и без того расшатанная психика начала давать сбои - Агата почти перестала спать. Рой мыслей, мечущихся в её несчастном сознании, невозможно было заглушить ни снотворным, ни виски, дни и ночи слились в бесконечно вязкое, тягучее время, в сетях которого женщина отчаянно билась, как бабочка, попавшая в ловушку голодного паука. Редкий полусонный бред приносил ей странные и страшные видения, и боясь однажды просто потерять чувство края и сорваться в пропасть бездонного сумасшествия, Агата была готова испробовать всё...
Двери церкви открылись, и окрылённые полуденной службой прихожане вереницей потянулись на улицу. Пастор вышел последним, провожая свою паству добрым взглядом и мудрым советом, и Агата невольно засмотрелась на его благодушную улыбку. Чертовски обаятельный человек, не удивительно, что прихожане буквально заглядывают ему в рот. Интересно, много ли женщин в городе истекают всеми соками каждый раз, когда эти губы источают в их замкнутые мирки вечное слово божье? Мать говорила, что пастор Суорси - человек удивительной мудрости, и почему-то теперь, глядя на мужчину со стороны, Агата охотно верила в это. Что ж, у ведьм и гадалок она уже была, психиатр - последний рубеж, как знать, может быть, беседа со священником и правда облегчит её муки.
Женщина незаметно бросила окурок в ближайшую урну и осторожно приблизилась к пастору, всё ещё держа руки за спиной.
- Святой отец, простите за беспокойство, - она улыбнулась, снизу вверх поглядывая на мужчину. - Вы не найдёте для меня времени? Мне... мне хочется с вами поговорить. Могу я рассчитывать на ваше внимание?

Отредактировано Agatha Smith (2020-04-23 21:18:05)

+8

3

Нежный женский голосок отвлек пастора от стандартных напутствий прихожанам. Эйбел повернулся к его источнику: рядом с ним стояла  миссис Смит, трогательно спрятавшая руки за спиной. Молодая женщина смотрела на священника так, словно была утопающей, а сам пастор – спасательным кругом, каким бы банальным это сравнение ни казалось.
- Конечно, дитя мое. – Эйбел отошел в сторону, пропуская Агату вперед. Когда женщина проходила мимо, пастор едва заметно втянул носом воздух: к дорогим духам миссис Смит, сплетенных с ароматом ментола, примешивалось кое-что еще. Нечто, будоражащее фантазию и аппетит.
Он не стал вести Агату в темную и мрачную исповедальню, тем более, кроме них в храме осталась только торговка церковной атрибутикой, которую не интересовало ничего, кроме проданных чёток, свечек и икон. Однако, чтобы не смущать растерянную прихожанку, Эйбел провел Агату ближе к алтарю. С передней скамьи распятый Иисус выглядел особенно одухотворенным и страдающим, что обычно настраивало паству на нужный лад.
Дождавшись, когда миссис Смит займет предложенное ей место, Эйбел сел рядом, рассматривая гостью чуть более внимательно, чем следовало образцовому пастору. А полюбоваться и правда было на что: эффектная брюнетка с бледной кожей, алыми губами и пронзительными темными глазами частенько притягивала его взгляд на проповедях, воскрешая в памяти старые сказки, для детей не предназначенные. Интересно, смогла бы Агата заставить своих врагов плясать в раскаленных докрасна железных башмаках? Или же, подобно своей нежной матушке окажется способна лишь протирать колени перед ликами святых, проливая слезы по своей загубленной красоте и давно ушедшей молодости?
О, пастор Суорси частенько наблюдал за Мари, выделявшейся среди большинства прихожан искренней набожностью и суммами, оставленными в церковной лавке. В прошлом, когда она была юна и хороша собой настолько, что даже блеклые тряпки «для церкви» не портили точеную фигурку, пастор частенько приглашал ее на исповедь, силясь отыскать в нежном легкомысленном создании следы порока, но остался полностью разочарован. Девица оказалась настолько безыскусной и пресной, что быстро перестала услаждать взор, начав раздражать своими повадками трепетной лани и влажным взглядом. Таких так и хочется испачкать, испортить, сломать. Именно в это время святой отец вспомнил Роджера Смита, известного в городе дельца и примерного прихожанина, излюбленного деликатеса для Паука. Достаточно было пары прозрачных намеков, чтобы Роджер обратил сперва взгляд, а потом и вовсе наложил свои лапы на красавицу Мари.
- Как поживает миссис Смит? Она почти перестала посещать церковь с того дня… - Эйбел прервался, опуская взгляд, - Прошу простить мою назойливость. Возможно, прошло слишком мало времени.
Роджер Смит святым не был, а потому так нравился Пауку. Говоря откровенно, он был удивлен, что владелец лесопилки умудрился дожить до преклонных лет, не ввязавшись в серьезные конфликты с бизнес – партнерами, не просадив свое состояние в играх, и даже не подцепив какую-нибудь занимательную болезнь от одной из эшбёрнских шлюх. Человек исключительного везения.
Выдержав паузу, Эйбел вновь поднял взгляд на Агату, которая явно чувствовала себя неловко в стенах храма. Прядь волос выбилась из ее идеальной прически, но женщина совсем не обращала на это внимания, слишком погрузившись в собственные треволнения.
- Ты дрожишь, дитя. – Пастор едва заметно придвинулся чуть ближе, не отрывая взгляд от женщины: «В храме божьем, нечего бояться. Здесь никто не посмеет тебя обидеть. Я готов выслушать все, что ты хочешь мне рассказать».
Роджера больше нет, Мари – безвольная пустышка, а новый хозяин лесопилки представляет собой лишь бледную копию своего тестя, пачкающий обжигающей завистью все, до чего сможет дотянуться. От Агаты очень сильно несло Гарольдом, его неуверенностью и сомнениями. Однако, даже их связи не хватило, чтобы подавить молодую миссис Смит. Она ослаблена, хрупка, но перспективна. И при правильном приготовлении из нее сможет выйти достойное блюдо.

+5

4

Агата благодарно улыбнулась. Пастор Суорси - сама открытость, сама обходительность, сама добродетель. Женщина понятия не имела о том, есть ли в его поведении хоть капля искренности, но если даже пастор просто играет отведённую ему роль - ему нет равных среди людей, иначе как вообще объяснить такое терпение к своим прихожанам? Сколько из них приходят в церковь от скуки, сколько от горя и сомнений, а сколько просто по привычке - Агата, конечно, не знала наверняка, но готова была поспорить, что чем бы ни руководствовались эти люди, истинная вера, чистая и беззаветная, едва ли была присуща хотя бы половине из них. Ежедневно сотни чужих рук тянулись к пастору, сотни глаз искали его внимания, сотни голосов требовали благословений, просто потому что близость к богу через этого человека казалась им спасительной надеждой. В горе и в радости, в богатстве и бедности - однажды нашедший дорогу в церковь неминуемо становился рабом своих надежд, а пастор Суорси - смиренным поводырём в царствие небесное. И Агате действительно казалось, что в мире нет искусства выше, чем взращивать в людях веру в невидимое и дарить надежду на жизнь, уготованную лишь после смерти.
Пастор пропустил её вперёд, и женщина вошла в двери церкви, оставляя позади гомон людских голосов и полуденный солнечный свет. Запах тающего воска - единственное, что нравилось Агате здесь, в душном полумраке храмовых стен, пропитанных бесчисленными призраками человеческих мыслей. Удивительно, о чём только не молятся здесь, с беспечной детской наивностью веруя в то, что Господь слышит и слушает их. А вот и он сам - взгляд женщины ухватился за распятого Иисуса, мертво глядящего куда-то вниз, под ноги людям, за грехи которых он претерпел столько страданий. Какое всё-таки отчаянное варварство, зная обо всех муках христовых, спустя столько лет вываливать на него свои мелочные, в сущности, нелепые моления. Никто из тех, кто ежедневно садится сюда, под невидящий взгляд терзаемого тоской мученика, не задумывался об этом?
Солнечные лучи, проникающие в церковь через узкое витражное окно под самой крышей, преломлялись и стелились по полу, от подножия распятия прямо к ногам Агаты, присевшей на скамью рядом с пастором, и женщина покрепче сжала колени, чуть поджимая ноги и почти брезгливо убирая мыски своих туфель подальше от этой полоски света, источаемой, кажется, самим Иисусом. Какая тоска. Какая невозможная, немыслимая безысходность сквозила повсюду: и в очертаниях алтаря, и в мёртвой статуе, и в приглушённом эхе, безвылазно живущем в этих стенах. Какое же отвращение к жизни должно было воздвигнуть эти стены и взростить это отречение, царящее здесь повсюду. С трудом подавив тягостный вздох, Агата обернулась на голос пастора, всё ещё немного рассеянно и смущённо улыбаясь: ей не хотелось обидеть его своей неловкостью и неуместностью здесь, в доме господа, где сейчас она чувствовала себя незваной гостьей, совершенно обескураженной изучающим взглядом хозяина. Давно мертвого, да и вообще вряд ли когда-нибудь существовавшего, и все же занявшего место во главе стола - пусть и вися на кресте.
- Да, мама ещё не оправилась, - она кивнула, прислушиваясь к звону собственного голоса; ей показалось, что пастор услышал бы её, если бы даже она говорила совсем шёпотом. - Прошёл почти год, но мне кажется, что её жизнь уже никогда не вернётся в прежнее русло - она так сильно любила отца. Ну, то есть говорила, что любит. На самом деле, все мы... никогда не были достаточно близки.
Она умолкла, теребя тонкими пальцами кожаный ремешок своей маленькой сумочки. Ей всё ещё очень хотелось покурить, - недокуренной во дворе церкви сигареты явно было недостаточно, - а если бы вдруг выяснилось, что в пиале у алтаря вместо святой воды у пастора припрятан бренди, пожалуй, сейчас это подтолкнуло бы Агату на пути к вере гораздо действенее, чем обречённо-бессмысленный лик Спасителя напротив. Кого вообще может воодушевлять распятый покойник? Женщина вздрогнула, представив на мгновение, что это лицо смотрит на неё из темноты её собственной спальни - всезнающее, бесконечно скорбное, осуждающее лицо. Похоже, что Суорси почувствовал этот её секундный испуг, и Агата смутилась ещё больше, несмело поднимая глаза на пастора, который, оказывается, все это время тоже внимательно смотрел на неё.
- Простите меня, святой отец, я просто не знаю, с чего начать... Знаете, я никогда не исповедовалась. Мне кажется, что это лицемерие, признаваться в своих поступках, прячась за ширмой, да ещё и зная о том, что твой собеседник скован тайной исповеди. Разве можно раскаяться в грехе, о котором всё равно никто никогда не узнает? - она посмотрела на Суорси вопросительно и даже почти просяще, чувствуя, как от напряжения и нежелания моргнуть в уголках глаз понемногу становится влажно. - Гарольд раньше так часто ходил на исповеди, что папа посмеивался над ним: говорил, что он себя переоценивает, и что невозможно грешить так часто... А мне кажется, что люди за ширмой и не каются вовсе. Мне кажется, святой отец, что так они просто обманывают свою совесть.
Она снова смолкла, тихонько всхлипнув, и незаметно смахнула слезинку с левой щеки.
- О, простите меня, я сама не знаю, что говорю, ведь исповеди и всё это, - она обвела взглядом стены. - Всё это - ваша работа, и ваша вера, а я... Я знаю, что если веры нет, то дорога в храм закрыта, но мне кажется, что я и без того уже стучусь во все двери слишком долго и безнадежно. Я просто чувствую что-то вокруг, постоянно, оно всюду, где бы я ни была, и это... сомнение, это страх, и оно так мучит меня, святой отец! - она вдруг подалась вперёд, навстречу Суорси, и накрыла ладонями его руки, благочестиво сложенные на коленях. - Оно повсюду, оно в моих снах, и иногда мне становится так страшно, что хочется просто бежать без оглядки, но я точно знаю - от этого не сбежишь. Пожалуйста, святой отец, мне стыдно, что во мне нет веры, но я умоляю, не гоните меня! Мне отчего-то кажется, что мне некуда больше идти, - Агата подалась ещё ближе, так что теперь задевала щеку пастора выбившейся из прически прядью своих волос, и горячо прошептала почти в самое ухо. - Иногда мне кажется, что я безумна...

+6

5

От Агаты, внезапно оказавшейся так близко, исходило приятное тепло. Мужчина осторожно развернул ладони и бережно сжал ее тонкие пальчики. Было непривычно и странно видеть молодую миссис Смит, обычно задумчивую и отстраненную, такой беззащитной и ранимой. Эйбел глубоко вдохнул, принимая все те чувства, что плотным коконом окружали ее хрупкое тело. Агата уже давно вызывала интерес у Паука, но вот повода познакомиться поближе до сих пор не выдавалось. В юные годы миссис Смит производила впечатление избалованной папенькиной дочки, которая росла в роскоши и вседозволенности. Позже на ее безымянном пальце появилось дорогущее обручальное кольцо, а поблизости постоянно мельтешил Гарольд Смит, который сперва собственнически обнимал ее за плечи, а затем, словно невзначай скользил рукой ниже, вдоль талии и поясницы, чтобы огладить ягодицы супруги прямо посреди мессы, открыто демонстрируя, какое сокровище ему удалось заполучить. Примерно в это же время Агата начала меняться, и с каждым новым посещением церкви вместо дерзкой и капризной девчонки пастор все чаще видел холодную и безразличную даму высшего света. И Паук не был уверен, что такая перемена пришлась ему по нраву. Впрочем, регулярные пожертвования от семьи Смит оставались такими же щедрыми, потому приступать к активным действиям Ловец Скверны не собирался. До этого момента.
Обычно ему приходилось долго общаться с прихожанами, постепенно вгрызаться в чужой рассудок и сознание, мягко подстраиваться под них или же напротив, давить авторитетом возложенного на него сана. И лишь после того, как чужой разум окончательно увязал в расставленных сетях, Ловец Скверны мог приступить к своей трапезе.
Паук давным-давно определился со своими вкусовыми пристрастиями, но вот честность, правда и искренность до сих пор вызывали у него самые противоречивые эмоции. С одной стороны, все чистое и светлое, что могли выжать из себя люди, не вызвало гастрономического интереса. В основной своей массе было попросту невкусно, а в отдельных случаях и вовсе отвратительно. С честностью же дело обстояло несколько иначе: Паук мог бы сравнить ее с острым перцем, который совершенно невозможно потреблять с чистом виде, но в качестве приправы к основному блюду он порой попросту незаменим.
Агата Смит, хоть и довольно часто бывала на мессах, до сегодняшнего дня не проявляла заметного интереса ни к деятельности церкви, ни к личности самого пастора. Сейчас же женщина льнула к святому отцу словно невинный агнец, и Паук отчетливо понимал – она ему не врет. Более того, готова поделиться всеми своими тревогами, сладкими, как конфеты в яркой обертке, и утолить его жажду своим отчаянием.
Солнечный свет обрамлял густые темные волосы Агаты, создавая вокруг головы женщины золотистый ореол, как у святых на старинных иконах. Ловец Скверны смотрел на нее долгим, внимательным взглядом и думал, что куда лучше эфемерного нимба Агату бы украсила свежая, горячая кровь. О, как бы великолепно она контрастировала со светлой, почти белой бархатистой кожей женщины, окрасила ее губы лучше самой дорогой помады, что мог бы подарить жене этот слабак Гарольд.
Паук определенно умел ценить красоту. Чем прекраснее жертва, тем драматичнее будет ее нисхождение во тьму пороков. Не отстраняясь от Агаты, вполголоса, словно раскрывая ей сокровенную тайну, он произнес:
- Нет ничего постыдного в том, чтобы прийти в церковь, не имея веры. Бог одинаково любит всех своих детей, даже тех, которые упрямо отрицают само его существование. И раз ты здесь, значит, готова впустить Бога в свое сердце. – Эйбел мягко улыбнулся женщине, вновь позволяя себе слегка сжать ее ладони, - Тебе сейчас нелегко, дочь моя. Роджер был… - он на миг запнулся, подбирая нужные слова. Хорошим человеком Смита – старшего не назвал бы и самый последний забулдыга Эшбёрна, а простые работяги с лесопилки так и вовсе кляли своего босса последними словами, не стесняясь святого отца, к которому пришли исповедаться. А потому, не стоило так уж сильно преувеличивать достоинства покойного, иначе Агата легко могла распознать лицемерие, - … сложным человеком. Сильным, волевым. Второго такого уже не будет. Нет ничего удивительного в том, что вся тяжесть его наследия опустилась на твои хрупкие плечи.
Эйбел говорил тихо, спокойно и размеренно, четко проговаривая каждое слово и намеренно игнорировал в своей речи само существование Гарольда. Агата должна была осознать, что в кругу своих родных ей не на кого рассчитывать, нет точки опоры для ослабленного рассудка. Но вот в церкви…
«Я общался со многими людьми, и хочу признаться, что настоящие сумасшедшие ни за что не признают своего безумия. Они будут бороться с ветряными мельницами, с друзьями и близкими, пока в тщетных попытках доказать свою правоту не потеряют все. Но ты иная. Смелая, решительная, но при этом готова идти на компромиссы. А потому, я обещаю: здесь ты никогда не будешь одинока и брошена, дитя. Ты можешь поведать мне о всех тех кошмарах, что терзают твою душу». – Эйбел ободряюще улыбнулся и мягким, почти отеческим жестом, завел выбившуюся прядь за розовое ушко Агаты.

+5

6

Агата задыхалась. Да, это было то самое чувство, отлично знакомое ей с детства, с того самого дня, когда Мари, слишком рано ставшая матерью, в жаркий августовский полдень задремала у бассейна и едва успела вытащить из воды свою уже теряющую сознание годовалую дочку. Считается, что дети помнят себя примерно с двух с половиной лет, но Агата готова была поклясться, что тот страшный миг, когда залитый летним солнцем мир качнулся перед её глазами, прежде чем уйти в полуслепую водянистую пелену, она помнила так отчётливо, словно это было вчера. Надрывный детский крик утонул в водяном потоке, руки беспомощно хватали воздух, которого так отчаянно не хватало лёгким, паника сковывала и тянула на дно. Ни того, что было до, ни после того, как мать в последний момент выдернула её из бассейна, Агата не помнила, но те бесконечно долгие несколько секунд остались в её памяти навсегда.
Второй раз был на озере. Тогда ей было двенадцать, и они с отцом плавали по Мусхед-Лейк на маленьком голубом катере с серебристой рыбкой на борту. Роджер Смит опробовал новенький спиннинг, а Агата сидела у левого борта, склонившись к озеру и опустив одну руку в воду. Прохладные потоки струились сквозь пальцы, майское солнце яркими искрами играло на лёгких волнах, то и дело шутливо бросая едва ощутимые мелкие капли в румяное от первого весеннего загара лицо девочки. Мысли были легки, как беззаботный ветер, игравший в кронах прибрежных ив, Агата напевала песенку, и отец время от времени вторил ей совершенно невпопад, отчего девочка смеялась, заливисто, как умеют только дети, не познавшие в жизни ни единого разочарования. Когда и отчего отец потерял управление, она не заметила - только почувствовала резкий толчок, как будто бы что-то дёрнуло её в сторону, и, потеряв равновесие, девочка перевалилась через борт и упала в воду. Тело обдало прохладой - совсем не ласково, резко, ситцевое платье промокло разом и неприятно прилипло к коже. Агата забилась в воде, замахала руками, беспорядочно ударяя ладонями в растревоженную озерную гладь, как будто пытаясь оттолкнуться, чтобы поднять себя как можно выше. Но чем сильнее она билась, тем глубже всякий раз уходила под воду, задыхаясь, захлёбываясь нестерпимым ужасом - ужасом потери едва успевшей начаться жизни.
Третий раз отличался от предыдущих. Тогда ей было шестнадцать, и на вечеринке одного из одноклассников кто-то предложил поиграть в удушение. Тонкий шёлковый шарф, полутемная комната, пропахшая потом и марихуаной, пара бокалов для храбрости - Агата, разумеется, вызвалась первой. Бобби Паркинс, известный "специалист" по части разного рода неоднозначных развлечений, с видом знатока велел девушке опуститься на корточки и, встав позади, ловко накинул на тонкую шейку Агаты её же шарфик. Шёлк приятно холодил кожу, лаская, и под чарующий голос Билли Айдола, сквозь который Агата отчётливо слышала прерывистое дыхание Бобби, крошечный мирок тускло освещённой свечами комнаты подёрнулся лёгкой дымкой, качнулся и медленно погрузился в темноту - густую и вязкую, словно сон. Пальцы скользнули по шёлку, неожиданно крепко сдавившему горло, воспалённые предвкушением губы вопрошающе приоткрылись. Агата не успела испугаться, в отличие от Бобби Паркинса, так отчаянно трясшего её за плечи, это удушье показалось девушке даже приятным. Это было на грани - остро, опасно, чертовски волнительно. И всё же она задыхалась.
Агата задыхалась всю свою жизнь: в воде, в браке, в материнстве, в редких вспышках истиной страсти, в чувстве долга и страхе перед старостью. Она задыхалась сейчас, в этой мрачной, пропахшей грехами и ладаном церкви, под осуждающим, мёртвым взглядом Христа и грузом покаяния - как в вонючем лесном болоте, настойчиво всасывающем в смертельную топь, так что, казалось, осталось лишь причмокнуть напоследок - и над макушкой сомкнется тугая трясина. Задыхалась в трепетном предвкушении каждого слова пастора, от голоса которого вдоль позвоночника по спине сейчас иголками бежал холод, а на груди, трепетавшей от волнения, выступали мельчайшие бусинки пота. Агата задыхалась от желания всё рассказать Суорси, и одновременно - от страха облечь, наконец, в слова весь тот ужас и всю надежду, что питали и одновременно губили её. Это было больше, чем безумие. Это было стремление, и в этом стремлении Агата была не то трепещущим пламенем, не то смертиком-мотыльком, спешащим на свет.
- Я вижу сны, святой отец, - всё так же шёпотом, одними губами, едва слышно; теперь Агата смотрела на пастора прямо, в упор, желая уловить каждое движение мимики, мельчайшую перемену взгляда. - Мне редко удаётся уснуть, обычно под утро, когда за лесом уже встаёт солнце и слышны первые птичьи голоса... Да, всё дело в голосах, я думаю. Весной и летом это нежные песни, тонкие, звенящие, как флейта у ручья - они уносят меня в легкие, почти невесомые сны, где я не вижу себя - только чувствую: сильной, уверенной и свободной. Что-то тянет меня на самый верх, так что даже во сне кружится голова, и на утро я просыпаюсь в слезах, оттого что этот сон кончился, и я не успела досыта напиться им. Как будто упустила что-то, и взошедшее солнце до тла спалило дорогу назад. А я бы вернулась на эту дорогу. Видит бог, пастор, я бы вернулась - босиком, по углям...
Агата на мгновение смолкла и быстро облизнула пересохшие губы, судорожно выдыхая, как будто на мгновение позабыла слова, которые были так нужны сейчас. Суорси был так близко, но в этой их близости было так ничтожно мало неловкости и стыда, словно образ святого отца, всецело верного своей пастве и небесному владыке, был вовсе чужд искренним и низменным мирским желаниям. И всё же женщина чувствовала, как пастор буквально пьёт её взглядом - да, именно пьёт, с каждым глотком проникая всё глубже и черпая всё больше, как если бы Агата сидела перед ним совершенно обнаженной. Женщина чувствовала, что от этого взгляда ей не уйти. И от Суорси никуда не укрыться.
- Но бывают и другие сны, святой отец. Осенью и зимой, когда певчие птицы замолкают, и в пугающей предрассветной мгле я слышу только крики сов и карканье воронов. Это липкие сны, влажные и тугие, как паучья сеть... Они пахнут мускусом и сладкой геранью, и мне так страшно, но неудержимо хочется запутаться в них, заплестись в эти сети, увязнуть в них. Я как будто слышу его, святой отец - того, кто сплёл эту сеть. Он голоден и возбуждён, и он чует меня, знает меня. Иногда мне кажется, что он видит меня насквозь, но не порицает меня. Мне кажется, что он... может дать мне что-то настоящее. Простите мне, пастор, я скажу недопустимую вещь, но мне было бы куда спокойнее оказаться теперь под его цепким и липким взглядом, чем под этим, - Агата коротко кивнула на статую у алтаря. - Безжизненным и беспомощным. Эти сны... Они так манят меня, святой отец, что иногда хочется вовсе не просыпаться. Липкие объятия паучьих сетей и чувство превознесенного блаженства - всё это так чудовищно невозможно, и так... дорого мне, пастор. Иногда мне кажется, что я оставила бы мать, мужа и дочь - всё бы оставила ради этого.

+4

7

Исповедь давалась Агате нелегко. Пастор невольно задержал взгляд на ее губах, раскрасневшихся щеках, но более всего привлекали глаза: темные, испуганные, полные надежды и хрупкой, только начавшей пускать свои ростки, веры.
- Дитя мое, - задумчиво начал Эйбел, собираясь с мыслями, - Господь часто посылает испытания и порой кажется, что они нам не по силам. Видимо эти сны – и есть твое испытание, не нужно бежать от него, стоит принять происходящее, осознать, и пройти с честью.
Пастор нехотя отвернулся от Агаты и перевел взгляд на деревянного Иисуса, равнодушно взирающего на них со своего креста. Историческая ценность, которую следовало холить, лелеять и оберегать, ныне покрылась тонким, едва различимым слоем пыли, придавая сыну Божьему еще более отчужденный вид, чем обычно. Уйма священников падали ниц перед его холодным взором, истово шептали слова покаяния, ломали ногти о деревянный алтарь, обливались потом, кровью и слезами, истязая тело в тщетной попытке спасти дух. Они умоляли простить их за низменные страсти, прорвавшие клеть церковных запретов, за плоть, которую не укротить ни воздержанием, ни молитвой, ни ударом плети, за голос, медленно сводящий с ума, обещающий исполнение самых сокровенных желаний.
Почему они считали самоуничижение за проявление преданности и почтения к своему Богу, а вот беседы со своим зеркальным отражением – признаком сумасшествия и бесовщины? Воистину, люди оставались непостижимыми созданиями. Глупцы в своем религиозном экстазе совсем позабыли, что на кресте перед ними лишь отполированный кусок дерева, на обратной стороне которого даже стояло клеймо мастера: некий Дж. Мастерс, закончивший работу в 1799 году и подаривший ее церкви.
Эйбел посмотрел на Иисуса, словно на старого знакомого и медленно, даже несколько нарочито, перекрестился, а затем вновь повернулся к Агате. Слова миссис Смит вызвали у пастора нешуточный интерес: Ловцу Скверны и прежде встречались чувствительные к его присутствию люди. Давным-давно, задолго до появления официальных религиозных верований, именно с помощью таких одаренных он учился проникать в этот мир, а после и влиять на окружающих. Но проблема состояла в том, что сам вид Ловца Скверны, картины, что он развертывал в их изможденном разуме, ужасали и лишали таких людей рассудка. Одаренные влекли Паука, в то время как сама его суть вызывала у них отторжение и неприятие. Проходили годы, а затем века, и одаренных на пути Ловца становилось все меньше, последние так и вовсе заточили его в одно из ненавистных зеркал да многие десятилетия.
Но так было прежде. Люди переменились: в своей погоне за удовольствиями и низменными желаниями они оказались готовы запачкаться в любых, даже непростительных их богами, грехах. И Паука стали воспринимать совершенно иначе. Эйбел видел в городе несколько одаренных, но те, вместо того чтобы прятать взор и сторониться нового пастора, наоборот, становились постоянными слушателями его проповедей, с трепетом внимая отцу Суорси. Была ли Агата Смит из таких? Ее странные сны указывали на это, вот только прежде интереса к пастору и его речам она не проявляла. Быть может, в жизни женщины произошло событие, послужившее катализатором? Но какое? Смерть отца? Неужели она была настолько привязана к Роджеру? Это стоило узнать.   
«Но кроме Всевышнего нас проверяет на прочность и Дьявол. Он заставляет видеть свет там, где на самом деле все окутано тьмой, за нежной песней скрывает бесовской смех и вопли грешников, а полет к небесам оказывается падением в геенну огненную. Ты должна быть очень осторожна, дочь моя, выбирая путь, которому собираешься следовать, - пастор продолжал прожигать женщину взглядом, а затем, склонившись ближе к ней и понизив голос, продолжил говорить, - но Господь не станет требовать от тебя ходить по углям, мучить себя холодом и жертвовать тем, что дорого. Все, что ему нужно – это лишь чтобы ты, дитя, приняла себя такой, какова ты есть, и в омуте своих слабостей обрела силу бороться и жить дальше. Зачем лишь грезить о блаженстве, когда уже обладаешь достаточной силой чтобы заполучить все, что только пожелаешь? Неужели твой отец был бы рад видеть, как ты увядаешь день за днем, словно прекрасный цветок, чьи соки тянут бесполезные сорняки? Едва ли Роджер может покоиться с миром, зная, что его величайшая драгоценность хоронит себя заживо под могильной плитой из семейных проблем и общественных устоев. Дитя мое, в первую очередь ты – Агата Смит, женщина, которая уже по праву своего рождения может быть той, кем пожелает, поступать так, как велит сердце, приковывать к себе взгляды и всеобщее внимание, исполнять любую свою прихоть, получать любую драгоценность и… любого мужчину.
Чем больше говорил Эйбел, тем ближе он склонялся к Агате. Он видел, как тяжело вздымается женская грудь, ощущал теплое, прерывистое дыхание на своем лице и шее, но когда оказался преступно близко к ее губам, случайный солнечный луч отразился от золотого обручального кольца словно от лезвия гильотины. Пастор опустил взгляд и отстранился: «Дочь моя, иногда реальность бывает куда более вдохновляющей и желанной чем любой, даже самый сладкий сон».

+3


Вы здесь » Ashburn » Настоящее » У веры своя цена


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC